Ющук Евгений Леонидович (yushchuk) wrote,
Ющук Евгений Леонидович
yushchuk

Category:

«Мы спасением жизни занимались, понимаете?» Реаниматолог Борис Теплых был членом консилиума по лечен

«Мы спасением жизни занимались, понимаете?» Реаниматолог Борис Теплых был членом консилиума по лечению Алексея Навального в Омске. Мы поговорили с ним о том, что там происходило

Одним из московских врачей, участвовавших в консилиуме по лечению Алексея Навального, был Борис Теплых, заведующий отделением анестезиологии-реанимации НМХЦ им. Н. И. Пирогова. После возвращения из Омска в Москву Теплых написал у себя в фейсбуке пост в защиту врачей, которых упрекали в том, что они намеренно не отпускают Навального в Германию и не могут своевременно поставить диагноз. Омские врачи заявляли о том, что состояние Навального вызвано «нарушением углеводного баланса». Окружение Навального сразу говорило о возможном отравлении — позже их слова подтвердила германская клиника «Шарите», куда Навального перевезли из Омска. Спецкор «Медузы» Светлана Рейтер поговорила с Борисом Теплых о том, что он делал в Омске и могли ли Навального отравить.

— За секунду до нашего с вами разговора клиника «Шарите» сделала заявление о том, что Навальный был отравлен веществом из группы ингибиторов холинэстеразы. Наши врачи отравляющее вещество искали?

— Искали.

— Из группы ингибиторов холинэстеразы?

— Первым делом искали.

— И не нашли?

— Нет, не нашли.

— А как так получилось, что наши искали и не нашли, а немцы — нашли? Такое в принципе может быть?

— Это маловероятно. Но надо иметь в виду: у нас искали криминалисты-токсикологи, а у них — супер-химики, которые занимаются боевыми отравляющими веществами. Немного разные вещи.

— Пишут, что в клинике «Шарите» ему ввели атропин.

— Мы тоже вводили атропин (в качестве антидота при отравлении ингибиторами холинэстеразы, включая фосфорорганические соединения, применяется атропин. Его получает и Алексей Навальный. В тяжелых случаях атропин вводится в больших дозах в течение нескольких дней — прим. «Медузы»).

— И не помогло?

— Он же все-таки стабилизировался.

— В заявлении «Шарите» указано, что Навального ввели в искусственную кому.

— Это было сделано еще в Омске. Навального ввели в медицинскую кому через десять минут после поступления.

— Но вы, кажется, писали, что у него была кома неясного генеза.

— Он поступил с комой неясного генеза.

— И вы его потом «подгрузили».

— Да. При коме неясного генеза всегда человека «выключают», чтобы спасти остатки сознания.

— Как вы сами оказались в Омске?

— Позвонило руководство, спросило, нет ли у меня категорических противоречий с тем, что мне предложат полететь. Категорических противоречий у меня не было.

— Но вы же понимали, что летите не к простому пациенту, что в дело вступит политика.

— Нет, не понимал. Я же летел доктором к пациенту.

— И вот вы узнаете, что вам надо к нему лететь. Как все происходит дальше? Вам приносят билет, вы едете в аэропорт?

— Нет. Была организована видеоконференция с врачами, нам рассказали о состоянии пациента. Мы на этой видеоконференции поняли, что нужно лететь, что много неясного. Мы выработали тактику лечения — пока летели. Параллельно ждали ответ от токсикологов. Через несколько часов мы были в Омске (в сообщении Омского минздрава говорилось, что для проведения расширенного консилиума в Омск «по приглашению региональных специалистов и просьбе близких Навального приедут анестезиологи-реаниматологи и нейрофизиологи НМХЦ им. Н.И. Пирогова, НМИЦ нейрохирургии им. академика Н.Н. Бурденко», — прим. «Медузы»).

— Почему с вами не полетели токсикологи?

— Токсикологи были на месте. Самое главное для токсикологов — ответ лаборатории, потом они занимаются подсказками, как лечить. Их задача — выявление возможных проблем, их подтверждение, либо исключение. Токсикологи из Москвы всю ночь были со мной на связи, они мне рассказывали, что исключили.

— Токсикологи из какого учреждения?

— Из Московского медицинского центра судебной медицины. Их лаборатория работала.

— Что они исключали?

— Они исключали большой спектр препаратов. С их слов, в первую очередь проверили фосфорорганические вещества и исключили их.

— Но, если верить «Шарите», они пропустили одно из них.

— Давайте подождем, посмотрим, что найдут в «Шарите».

— Что было понятно про состояние Алексея Навального по первой видеоконференции, в которой вы приняли участие?

— Было понятно, что у пациента есть тяжелые метаболические проблемы, есть кома неясной этиологии. И, поскольку вопросом исключения воздействия внешних факторов занимались токсикологи, — мы отрабатывали другие варианты, которые мы могли отрабатывать исходя из нашего знания и опыта.

— А в чем заключались метаболические проблемы?

— Я не знаю, как вам о них рассказать в рамках законодательства о защите врачебной тайны. Были тяжелые метаболические расстройства.

— Снижение сахара?

— Различные тяжелые метаболические расстройства.

— Токсикологию вы исключили, потому что ей занимались токсикологи?

— Мы ее не исключили. Повторюсь, токсикологией занимались люди, которые компетентны в этом вопросе. Мы не компетентны в этом вопросе, нас позвали заниматься другими проблемами — вне токсикологии.

— При этом главный врач больницы в Омске довольно уверенно говорил, что это не отравление.

— Он говорил немного по-другому, я стоял рядом и все слышал. Он говорил, что у нас нет данных, потому что токсикологи ничего не нашли и поэтому мы отрабатываем другие версии.

— Кроме нарушения углеводного баланса…

— Там не только нарушение углеводного баланса было, еще раз говорю. Там были нарушения метаболического баланса, они были достаточно глубокими, было много тяжелых расстройств.

— Можно ли допустить, что отравление, о котором сейчас говорят в «Шарите», может спровоцировать такие расстройства?

— Может. Поэтому мы задавали токсикологам вопросы об этом.

— В заявлении клиники «Шарите» указано, что, предположительно, Алексей Навальный был отравлен ингибиторами холинэстеразы. Как им удалось это определить?

— Метод исследования они не назвали, как и само вещество.

— Вы говорите, что вводили Навальному атропин. Он ведь срабатывает как антидот против отравляющих веществ.

— Мы вводили атропин, потому что были показания к этому.

— В чем они выражались?

— В различных изменениях. Не как антидот, а потому что были показания.

— При каких показаниях обычно вводится атропин?

— [Показания] различные. Можем почитать инструкцию, но это займет много времени.

— Почему изначально понадобился консилиум с вашим участием? Врачи из больницы в Омске были в чем-то не уверены?

— Конечно. У них были сомнения в постановке диагноза, поэтому они и запросили специалистов. Они запросили специалистов, мы приехали и в свою очередь запросили специалистов — так делается всегда, если сложный диагноз. Консилиум все расширялся и расширялся, к нему присоединялось все больше и больше врачей — и по видеоконференции, и лично. Но это не было размазыванием ответственности, приглашались специалисты, которые действительно были нужны. Не было такого — давайте пригласим всех докторов наук Омска, чтоб был консилиум из сотни человек. Вызывались специалисты, которым задавались конкретные вопросы — неврологи, эндокринологи, токсикологи, кардиологи. Если нужен был специалист более узкого профиля, например, невролог, занимающийся деятельностью определенной части головного мозга, то и его звали. Еще раз говорю: мы занимались отработкой ситуации, если человек болен. Задавая вопросы токсикологам, мы параллельно отрабатывали другие версии.

— А токсикологи не принимали участие в консилиуме?

— Почему? Принимали. Навальный лежал в отделении токсикологии, заведующий отделением участвовал в консилиуме.

— Навальный с самого начала дышал с помощью аппарата ИВЛ?

— Да. Аппарат «Хирана».

— Не очень новая модель.

— Да нет, это неплохой аппарат среднего класса, достаточно новая модель. Обычно тяжелых повреждений легких в отделениях токсикологии нет, поэтому там аппараты экспертного класса не требуются. Если необходим такой аппарат, он доставляется специально. В общем, «Хирана» — распространенный в российских больницах аппарат, словацкое производство, уверенный средний класс.

— Его мощностей было достаточно?

— На тот момент, да.

— Как строилось ваше общение с семьей Навального?

— Я общался только с [женой] Юлией и его братом [Олегом Навальным]. Они вели себя максимально корректно и достаточно уравновешенно. Задавали правильные вопросы — без эмоций, спокойно.

— Много внимания вызвала фотография, на которой трое мужчин в штатском сидят в кабинете главного врача. Вы этих людей видели?

— Да, видел.

— Что это были за люди?

— Нормальные люди, из спецслужб. Вам не кажется, что они должны первыми приезжать, если есть подозрение на отравление? Какое-то странное удивление вызывает появление людей в штатском при подозрении на отравление. Которые тут же стали опрашивать врачей, снимать показания. Получается, работай — плохо, не работай — тоже плохо. Они обязаны там были быть.

— А это были сотрудники СК или ФСБ?

— Не знаю, меня не опрашивали.

— Вы предполагали возможное изменение уровня холинэстеразы у Алексея Навального?

— Были признаки холинергического криза, мы исключали причину. Опять же, что такое холинергический криз?

— Не знаю.

— Это нарушение метаболизма. Вы понимаете, мы — святые люди. Токсикологи там были, и несмотря на применение отравляющего вещества, если оно там было, мы спасли ему жизнь, чем позволили ему доехать до «Шарите». Мы спасением жизни занимались, понимаете?

— А как спасали?

— По-разному.

— Капельница с глюкозой была ему сделана? Есть временной отрезок для введения глюкозы?

— Да. Минуты.

— Если допустить, что у него была гипогликемическая кома…

— То после нормализации уровня глюкозы могли быть глубокие нарушения метаболизма.

— Транспортировка Алексея Навального, на ваш взгляд, была оправдана?

— Понятно было, что его надо транспортировать в клинику более высокого уровня, в этом ни у кого не было сомнений. Но это могла быть и одна из российских клиник.

— Почему врачам потребовалось провести несколько консилиумов?

— Потому что состояние менялось. Оно было, что называется, летучее, и менялось несколько раз в течение дня — как у тяжелого пациента, по минутам.

— Откуда взялась информация о том, что Навального нельзя транспортировать?

— Никто так не говорил. Речь шла о том, что пациент был нестабилен. Как только он стабилизировался, транспортировку разрешили.

— Вы говорили, что родственникам Навального предоставили все выписки с предположительным диагнозом. В бумагах указывалась исключенная токсикология?

— Не знаю, не видел выписку — но, по идее, это должно было быть включено. Большую выписку давал родственникам на руки не я, но там должно было быть все подробно описано.

— В чем состояла ваша задача как реаниматолога?

— Выявить основные патологические синдромы у пациента и постараться их компенсировать. В принципе, в этом состоит задача реаниматолога. Возьмем грубыми мазками: человек не дышит, нужно обеспечить дыхание. Нет кровообращения — обеспечить кровообращение. Низкую глюкозу поднять, высокую снизить. Нет жидкости — добавить. Одновременно с этим происходит диагностический поиск — и наша задача состоит в том, чтобы во время этого диагностического поиска человек оставался живым, в разной степени компенсации. И в зависимости от того, тяжелый он или легкий, либо быстро понять, в чем причина этих патологических синдромов и устранить эту причину, либо, если быстро это сделать невозможно, мы начинаем посиндромально лечить человека, пока продолжается поиск. Например, пациенту в тяжелом состоянии нужно сделать исследование на компьютерном томографе. Мы должны обеспечить безопасную транспортировку, чтобы он безопасно перенес это исследование.

— Почему вы решили написать пост на фейсбуке в защиту врачей из больницы в Омске?

— У меня есть фейсбук, я часто туда пишу — так что это, наверное, не совсем корректный вопрос. Я обо всем пишу, на разные темы. Это личная страница. Дело в том, что и мы, и врачи в Омске встретились с клинически трудным для нас диагнозом — с профессионально трудным. Все были нацелены только на одно — как выйти из этой трудной ситуации. Когда мы все закончили, пациента транспортировали, я сел в самолет и увидел бесчисленные посты по поводу врачей-убийц, которые не соответствовали действительности.

Да, было много ошибок, и на первых этапах эти ошибки были объяснимы: например, ограничение доступа жены к пациенту. Наверное, по-человечески это можно объяснить — если случилось что-то трагичное, у нас первое желание — не пущать. Понятно, что для регионов Навальный — пугало. Это в Москве его никто не боится, здесь много разных течений, движений, представителей. А там — страх на региональном уровне, маргинализация. И на уровне людей, которые не обеспечивали медицинский процесс, эти ошибки были совершены — на уровне рефлекса. Но это такая общечеловеческая проблема — мы сначала не пустим, а потом подумаем. Но это все очень быстро разрулилось, а кадры, на которых Юлию Навальную не пускают к мужу, очень долго муссировались. Хотя в это время уже был спокойный конструктивный диалог и обсуждение проблем. И тогда я решил написать свой пост.

— Но если сейчас выяснится, что у Навального, например, отравление фосфорорганикой, которое у нас не нашли, то ваш пост немедленно забудут.

— Давайте вспомним отравление Скрипалей. На какой день они поняли, что проблема с фосфорорганическим веществом? На третий или четвертый. То есть британские врачи, как и мы, четко отработали на сохранение жизни до определения проблемы, в чем и была задача омских врачей и нас.

— Когда вы заступаетесь за омских врачей, то, получается, вы берете ответственность и за токсикологов, которые не смогли найти отравляющее вещество.

— Я могу сказать одно: если бы мы, как реаниматологи, не сделали свою работу, пациента бы не было в живых. Вот и все.

— Вы говорите, что готовили пациента к транспортировке. В соцсетях и новостях писали, что врачи не отпускают Навального из больницы. Как все было на самом деле?

— Мы говорили с немецкими врачами о том, что пациент был крайне нестабилен, сейчас он стабилизируется. Как только он выйдет на какую-то прямую стабильности, мы будем говорить о транспортировке. На самом деле, разговоры о том, что нет пациентов, которых невозможно транспортировать, это лозунг. Нужно понимать, для чего мы транспортируем пациента — чтобы его спасти или чтобы его просто увезти? Если мы хотим его спасти, то надо понимать, что любое перекладывание может в этом случае повредить. Мы пытались снизить риски транспортировки — найдите мне врача, который скажет, что транспортировка безопасна. Это большое вранье.

Немецкие врачи сразу сказали, что будут перевозить его в герметичной капсуле — потому что есть подозрение на отравление. Сам процесс перекладывания в герметичную капсулу занимает время — мы полчаса перекладывали его из машины в капсулу. И нам, и немецким врачам было понятно, что пациент должен быть стабильным, чтобы пережить все эти манипуляции.

https://meduza.io/feature/2020/08/25/my-spaseniem-zhizni-zanimalis-ponimaete

Tags: Навальный
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments